С ветераном СВО, кавалером Ордена Мужества, депутатом Чистопольского городского совета Маратом Зартдиновым мы побеседовали о том, как участники боевых действий воспринимают гражданскую жизнь, что такое посттравматическое стрессовое расстройство и как помочь семьям, знающим об этом не понаслышке.

– Марат Рафкатович, как вы оказались на фронте?

– Меня призвали по мобилизации, 27 сентября [2022 года] мне пришла повестка, и 28-го в 6 утра мы уже отбыли. Это был первый автобус с мобилизованными, который отправлялся из Чистополя. Сначала в «Казань-Экспо», там прошли слаживание, и уже 21 октября нас на поезде отправили в зону СВО. 3 ноября мы заехали под Сватово, в район асфальтового завода, и так началась наша служба.

– Вы себя чувствовали подготовленным?

– На тот момент, наверное, нет. Наш полк 1234 пое­хал самым первым из татарстанских мобилизованных, и не всё ещё было налажено должным образом. На тот момент нам казалось, что мы не готовы. Но сейчас я понимаю, что там были люди, которые были ещё даже менее подготовлены, чем мы. Это резервисты и мобилизованные из приграничных регионов, которые попали в фронтовую зону сразу после объявления мобилизации. Нам-то дали хоть какое-то время, чтобы подготовиться.

– У вас была какая-то специализация?

– Срочную службу я проходил в 245-м мотострелковом гвардейском полку в Нижегородской области командиром миномётного расчёта. Но по мобилизации попал в пехотный полк. В 2023-м году меня назначили командиром отделения, дали звание сержанта.

– А когда и где получили тяжёлое ранение?

– 15 мая 2024 года. Получается, чуть более полутора лет я был на фронте, и за это время два раза по две недели был в отпуске. Ранение получил под Кременной, когда нас передислоцировали со Сватово-купянского направления, в Серебрянском лесничестве. Про него есть такая шутка: «Серебрянский чудо-лес: зашёл ногами – вышел без».

– Что было после ранения?

– У меня относительно удачно сложилось. Я в зону эвакуации вышел своим ходом, оттуда меня отравили в Кременную, в госпиталь, где доампутировали руку. Оттуда попал в Белгород, потом в госпиталь Вишневского в Подмосковье, где провели основное лечение. И через два месяца я выписался на реабилитацию домой, потом ещё лежал в госпиталях. 25 сентября 2025 года получил бионический протез от Министерства обороны. Три недели обучали пользоваться им.

– Какая у вас была специальность перед тем, как вы ушли на фронт?

– Я работал в Водоканале. Там, в отделе кадров, мне и дали повестку. После ранения я на прошлой должности уже не мог работать, а других подходящих не было. Так что я решил не ждать и уволился. Тем более что меня дома толком не было почти три года. Накопилась куча мужских дел, которые нужно переделать. К тому же купил дом, где делаю ремонт. И у меня ещё до войны было хобби, которым хочется заниматься, – изготовление изделий из дерева. Я до СВО только начал этим заниматься, копил инструменты, и сейчас хочу возобновить.

– Психологически трудно было вернуться в мирную жизнь? У людей, вернувшихся с фронта, по понятным причинам, часто бывает чувство, что здесь их не могут понять, ведь мы не видели то, что они видели. У вас было такое чувство?

– Ветераны теряют ощущение мирной жизни, и им нужно время, чтобы привыкнуть, что здесь люди живут немножко другими вещами и всех не подстроишь под себя… Да, после фронта эти гражданские проб­лемы, заботы кажутся зачастую несущественными, мы не можем понять, почему человек «загоняется» из-за вещей, которые не стоят такого внимания. Если человек на фронте занимает командную должность –

он привыкает командовать, и на фронте это не так, как здесь. В мирной жизни ты принимаешь приказ руководства как задачу, которую ты попробуешь выполнить, но если не получилось – ничего страшного. А там люди привыкают, что задачу нужно выполнить в любом случае. Элементарно: ты дома велишь детям помыть посуду, и через десять минут это всё ещё не выполнено. Приходится напоминать себе, что это – дом, что, ну, ничего страшного, через полчаса помоют…

– Вы уравновешенный человек?

– Всякое бывает.

Люди, возвращающиеся с фронта, имеют психологические расстройства. ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство. Я три часа разговаривал с психологом, и мне одного балла не хватило, чтобы меня признали имеющим ПТСР. Люди, у которых оно есть, должны получать консультации психолога. Тут ещё вот какой момент: у нас есть поддержка психологами участников СВО, ветеранов, даже поддержка семей… У нас в Чистополе открылся замечательный центр «Статус» [ул. Ленина, 55], куда и мою супругу приглашали. Эта разгрузка действительно помогает восстановить душевное равновесие. Но не ведётся работа именно с людьми с ПТСР. Не разъясняется, как себя семья должна с ними вести в повседневности. Потому что лучший способ реабилитации, адаптации – это хорошие взаимоотношения в семье, где ты находишься 24 часа 7 дней в неделю. Членам семьи не разъясняют, как им реагировать на эту психологическую проблему у вернувшегося с фронта человека, чтобы не было в семье конфликтов. У меня есть знакомые, по которым я это своими глазами вижу.

У нас ещё дело осложняется тем, что город Чистополь небольшой, и человеку с травмами трудно найти в нём занятие по возможностям и интересам.

– Вас не приглашали в центр «Статус» прочитать лекцию, поделиться своим опытом? Люди ведь возвращаются с фронта, проблема общения с людьми с посттравматическим синдромом будет только нарастать.

– Нет, я пока не рассматривал себя в таком качестве… Конечно, нужно научиться и научить близких и родных справляться с этим, правильно реагировать на такие моменты, понимать, что человек так поступает не со зла.

– Вы можете своими словами объяснить, что такое ПТСР? Как проявляется?

– Это, например, перепады настроения. Может быть так, что людям смешно, а человеку с ПТСР – не смешно. Или наоборот: люди плачут, а тебе кажется ерундой. Всё из-за того, что ты видел на войне. Тебе сейчас кажется, что люди делают из мухи слона, а они обижаются, что ты не понимаешь их проблем. Тем более СВО ещё не закончилась. Я почти полтора года был в окопах, познакомился со многими людьми, и некоторых из них уже нет в живых, с другими я постоянно на созвоне. Я вроде бы дома, но отчасти ещё там… ты переживаешь за этих людей, и это не отпускает. Как отпустить, если это ещё продолжается?

Мне нынешняя ситуация на фронте где-то напоминает Первую мировую войну, когда поя­вились новые вооружения – кассетные боеприпасы, газ… И на СВО тоже появились новые технологии, к которым мы не были готовы. Теперь приобретаем опыт.

– Скажите, пожалуйста: я правильно понимаю, что за ПТСР всегда стоит какое-то травматическое переживание?

– Да, это всегда шок, и чаще не твоё ранение, а гибель близких товарищей. Даже сами условия жизни на фронте. Мобилизованные там живут уже три с половиной года, а у некоторых пошёл пятый год. Это очень большой срок. Даже если ты четыре года варил кашу и просто много видел проходящих бойцов – даже тогда это стресс.

– Можно ли сказать, что у членов семей бойцов тоже в каком-то смысле ПТСР?

– Ну вот представьте: у вас семья, муж, всё хорошо. И тут он уходит на фронт, и вы остаётесь одна. И это происходит резко, не так, как, например, при разводе. И помимо этого вы каждый день переживаете о своём муже, сыне, отце… И вдруг он не выходит на связь. А вы видите сообщения о погибших людях, про которых вы знаете, что они раньше были с ним. И никто ничего вам не говорит. И как узнать? Порой ребята даже не говорят семье о ранениях, которые они получают. Моя жена не знала о двух из моих четырёх ранений. Знала про первое и про последнее. Так что жёны, матери, дети бывают в подвешенном состоянии неделями, иногда месяцами.

– Посылки из дома имеют значение на фронте?

– Конечно, они имеют большое значение. Посылки, письма. У нас была целая коробка с письмами. Бывало, один сядет и вслух их перечитывает всем, когда взгрустнётся. Были такие моменты.

– Вы проводите уроки мужества в школах. О чём там рассказываете? К вам подходили дети, у которых отцы вернулись с фронта или, может быть, погибли?

– Школы в наше время стали закрытыми системами. Сейчас общение там сильно затруднено. Урок есть урок. Вопросы, конечно, дети задают. Сейчас я уже понимаю, что им интересно. Прохожу по рядам, с каждым здороваюсь. Даю им пожать свою электронную руку. Они становятся менее зажатыми, улыбаются, начинают спрашивать.

– Когда вы баллотировались в депутаты городского совета, вы почувствовали, что граждане испытывают доверие к вернувшимся с фронта? Что они воспринимаются как люди, которые действительно знают жизнь?

– Наверное, есть такое. Но тут важно не обнадёжить людей чрезмерно, ведь это новая для нас стезя, к ней тоже нужно привыкнуть. Я раньше и не думал, что буду депутатом.

– Скажите: что важное общество должно понимать о тех, кто приходит с фронта? Чтобы разговаривать с ними естественно, не так, как с больными, – но всё-таки учитывая это важное?

– Надо вести себя как обычно, но не реагировать остро, если боец говорит что-то не так. Может быть, он никого не хотел задеть. Может быть, он из-за стресса говорит не то, что думает. Иногда стоит промолчать или в мягкой форме его поправить. Быть терпимее. И к членам семей тоже. Ведь в большинстве случаев в данный момент ветераны – это инвалиды. А значит, в семьях появились новые проблемы. Ладно, у меня нет руки. А есть семьи, где у человека нет двух ног, и жене с утра нужно ему помочь. Она может опоздать на работу, и если на неё за это накричат, сделают выговор – она вернётся домой со стрессом. И может вылить его на близкого человека, отчего станет ещё хуже. Надо быть терпимее.

Беседовала Татьяна Шабаева